Тiльки бог святий знає,
Що Хмельницький думає, гадає

Малороссийская народная дума

Встало утро, тихое, светлое, радостное, на востоке показалось солнце, и
навстречу ему поднялись жаворонки с широкой степи, взвились высоко под
чистое небо, запели звонкую приветственную песню; в садах отозвалась
кукушка, засвистела иволга; белый аист, дремавший над гнездом на кровле
хаты, закинул за спину голову и, громко щелкая носом, медленно приподнял
ее и опустил до самого гнезда, будто приветствуя этим наступающий день,
потом распустил свои широкие белые крылья, приподнял их кверху, словно
руки, и плавно отделился от крыши вольными кругами, подымаясь все выше и
выше, с любовью посматривая на землю, на детей своих, протянувших к нему
из гнезда шеи. Был весел божий мир, а в Сечи нерадостно встречали светлое
утро, смутно, угрюмо сходился народ на площадь; на площади прохаживался
рябой узкоглазый татарин, в красной рубахе с короткими рукавами, в красной
шапке; лицо татарина было бледно, измучено, но жилистые руки легко
поворачивали, играли топором По временам татарин дышал на светлое, острое
его лезвие и внимательно смотрел, как сбегало с него легкое облачко,
навеянное дыханием, или осторожно трогал пальцем острие, причем злая,
мгновенная, неуловимая улыбка быстро мелькала на узких, плотно сжатых
губах мусульманина. Казаки с презрением отворачивались от татарина, даже
скидывали и бросали на землю жупаны, до которых он случайно дотрагивался.
Перед тюрьмою вилась и щебетала вчерашняя ласточка; как и вчера, тихо
колебалась на крыше одинокая травка, в тюрьме Алексей и Марина стояли на
коленях перед иконою и молча слушали наставления священника. Но вот
послышался на площади глухой гром литавр.
- Пора, дети! - кротко сказал священник. - Готовы ли вы?
Заключенные взглянули друг на друга, потом на образ, перекрестились,
крепко обнялись и тихо вышли из тюрьмы за священником, четыре вооруженные
казака шли за ними. Кругом бесчувственно глядели суровые лица запорожцев,
порою с сожалением кивал в толпе черный чуб, порою скатывалась по седым
усам старика блестящая слеза, но старик сейчас же спешил сказать "Экие
овода! Хватил за ухо, словно собака, даже слезы покатились".
Перед церьковью Покрова Алексей и Марина упали ниц, молясь со слезами,
потом встали, отерли слезы и бодро, смело подошли к подмосткам, на которых
стоял страшный татарин, с топором в руках, в красной рубахе.
- Христианские души! - замечали в толпе.
- Характерные души! - говорили другие. Площадь была битком набита
народом; некуда было яблоку упасть, как говорил Никита. Против подмосток,
где был палач-татарин, стоял на возвышении кошевой, окруженный старшими; в
толпе народа, у самых подмосток, был Никита Глядя на Никиту, можно было
подумать, что он для бодрости в таком печальном случае спозаранку был
пьян. Он стоял как-то странно, переминаясь с ноги на ногу, точно школьник,
поставленный человеколюбивым педагогом на горох на колени; его глаза
страшно сверкали и хлопали, он по временам, наклоняясь к своему товарищу,
закутанному в кобеняк (плащ с капюшоном), таинственно шептался, громко
кашлял и самодовольно опускал руки в бесконечные карманы своих широких
шаровар.
Осужденные, подошед к подмосткам, низко поклонились кошевому и всему
народу. Перед ними была маленькая площадка. В это время Никита значительно
посмотрел на своего товарища, закутанного в кобеняк, мигнул ему усом и
наконец толкнул локтем под бок; товарищ стоял, как статуя.
- Вот, братцы... - начал было Никита, но вдруг замолк: его молчаливый
товарищ ровным шагом выступил на площадку, поклонился народу, снял шапку и
спустил с плеч кобеняк. Народ с ужасом подался в стороны: на площадке
стояла женщина.
- Урожай на баб в это лето! - заметил кто-то в толпе.
Бледная, дрожащая стояла эта женщина, распустив по плечам длинные
каштановые косы, тихо повела глазами над площадью и остановилась на
Алексее. Вмиг щеки ее вспыхнули, глаза заблистали, руки вытянулись, и
твердым голосом сказала она "Волею или неволею я возьму у смерти
Алексея-поповича; пускай на меня падут грехи его, я отвечу за них богу.
Алексей! Обними меня, жену твою".
- Ай да Татьяна! - сказал в толпе молодой казак И все утихло.
В какой-то торжественной красоте стояла перед Алексеем Татьяна, сознав
в душе всю цену своей заслуги перед любимым человеком, ее глаза блестели,
щеки горели, полная, круглая грудь высоко подымалась.
Алексей молчал, толпа притаила дыхание.
- Хочешь ли ты, вместо плахи, обручиться со мною? - спросила Татьяна;
но уже голос ее дрожал, прежняя бледность быстро сгоняла с лица румянец.
Алексей поглядел на Татьяну, подал Марине руку - и твердо взошел на
подмостки. Никита плюнул и махнул обеими руками; Татьяна, шатаясь, упала
на землю.
- Молодец! Отказался! - раздавалось в толпе. - Характерно, черт возьми!
И поганая Татьяна хотела его взять мужем! Хотела извести добрую душу! Вон
ее, скверную бабу! Гоните ее палками, коли не хочет прогуляться между
небом и землею...
И с насмашками и толчками толпа передавала с рук на руки Татьяну. На
площади поднялся шум и говор. Уж не видно стало Татьяны, а толпа все еще
волновалась и только замолкла, когда кошевой взмахнул булавою.
- Тише! - раздалось в толпе. - Кошевой просит слова
- Войсковый писарь Алексей-попович нарушил законы нашего товариства, -
сказал кошевой, - это ведомо?
- Ведомо,ведомо!
- Старшины войсковые и рада присудила его, Алексея, с его искусителем,
Мариною, лишить живота, хоть Алексей и верно служил войску и ни в какие
художества не мешался - да закон велит.
Народ молчал.
- Что же вы, паны товариство, согласны?
- Делать нечего, коли закон велит, - угрюмо отвечали казаки.
- Хорошо, хлопцы! Знаменитые лыцари вы есте! Закон прежде всего, а там
уже прочее. Зачем же мы до сих пор беззаконно поступали с нашим войсковым
писарем? Даже сам я, каюсь в грехе своем, и я поступил беззаконно.
- Не знаем, батьку.
- А я так знаю. Не следует ли всякому человеку нашего товариства давать
благородное лыцарское прозвище?
- Следует, следует! Как же без этого? .
- Сами говорите; а какое достойное лыцарское прозвище дали вы своему
собрату Алексею-поповичу?
- Какое?.. Какое?.. Известно какое - попович.
- Ведь с этим прозвищем приехал он из гетманщины; да это не прозвище:
мало ли у нас есть поповичей, а все они титулуются по-лыцарски: вот перед
нами Лапоть, вот Чубарый.
- Вот и я, Максим-попович из Чигирина, - отозвался один казак, - а
зовут меня Недоедком, и за то спасибо.
- Тши!..
- Не шикайте, братцы! - продолжал кошевой. - Не перебивайте хорошей
речи вольного казака; казак волен говорить толковые речи. Так вот вам и
Недоедок, вот Брехун, вот Бродяга, а все они суть поповичи! И как 'лбо им
носить добрые имена, и, посмотрите, как весело глядит на них солнце,
оттого что они законно живут на свете.
- Правда, правда.
- Сами знаете, братцы, что правда; вы народ разумный - а промахнулись,
не дали имени храброму казаку; за то, может быть, бог карает его и нас
вместе, отнимая у Сечи характерного человека.
- А может, и так?.. - сказал кто-то в толпе.
- Именно так, дело ясное! - почти вскрикнул Никита и за ним несколько
голосов.
- За что ж мы обидели христианскую душу, - продолжал кошевой, - не дали
запорожского имени лыцарю-товарищу? Без имени овца - баран, говорят
мудрецы...
- Баран, батьку, баран!..
- Как же явится на тот свет добрый казак без законного прозвища? Грех
нам всем, великий грех! Готовились к набегу на Крым и забыли закон
исполнить.
- Виноваты, батьку! Что ж нам делать?
- Дадим ему хоть теперь доброе имя, снимем грех с души.
- Добре, батьку! Добре - дельно сказано! Какое же ему имя дать?
- Вот послушайте, братцы, моей рады (совета). Вам известно, что
Алексей-попович сам хотел умереть за наше войско, просил, чтоб его бросили
в море, лишь бы спасти наши чайки, а с чайками, известно, и наши головы -
исповедовал перед богом, морем и нами, старшинами-товарищами, свои грехи,
умилостивил бога своими молитвами и тем спас наши чайки. Многим из нас не
стоять бы на площади, не думать бы о Сечи и о михайликах без заступлення
Алексея.
- Повек не забудем этого! - громко закричали казаки.
- И хорошо делаете. Так не назвать ли Алексея-поповича, в память
избавления чаек, Чайковским? Как вы думаете?
- Ты нам, батьку, голова, ты думаешь, и мы думаемi быть ему Чайковским!
Громкое "ура!" отозвалось на площади; шапки полетели кверху...
- Итак, - продолжал кошевой, поднимая булаву, от чего народные крики
утихли, - отныне впредь никто не смеет под смертною казнью иначе называть
бывшего Алексея-поповича, как Алексеем Чайковским. Слышите, храбрые
лыцари?
- Чуем, батьку! Никто не смеет!..
- Теперь на прощанье не спеть ли нам, братцы, Алексею Чайковскому песню
про Алексея-поповича? Пускай человек в последний раз услышит наш казацкий,
лыцарский напев про свои добрые дела для нашего воинства!
Хорошо, братцы?
- Добре, добре! - кричали казаки. - Начинай, Данило.
И Данило кобзарь чистым ровным тенором затянул:
На Чорному морi, на бiлому камнi,
Ясненький сокiл жалiбно квилить, проквиляє.
Мало-помалу окружающие принимали участие в песне, и под конец вся
площадь слилась в один звучный, дикий, но стройный хор. Песня, видимо,
разжалобила запорожцев...
- Жалко доброго казака! - сказал будто сам себе кошевой, когда казаки
окончили песню и стояли в каком-то раздумье.
- Жалко, жалко! - Со всех сторон отозвалось в народе. - Жалко, а делать
нечего, когда законно...
-- Еще, хлопцы, я прошу у вас одной рады: войско-вый писарь Алексей
Чайковский хочет жениться на дочери лубенского полковника Ивана. Полковник
Иван сдурел на старости и было призадумался, да его дочка лучше знает, что
такое запорожский лыцарь, бросила отца и пришла в Сечь просить у
товариства благословения!.. Согласны вы на это?
Казаки в недоумении молчали.
- Знаю, братцы, - продолжал кошевой, - вам жалко лишиться такой
характерной души, как Алексей Чайковский, но надобно ему заплатить за
услугу Он обещается всегда помогать нам на войне и детей своих пришлет
служить на славное Запорожье.
Казаки любили Алексея и уважали за личную храбрость и неуклонный
характер, а потому с радостью согласились на его свадьбу.
- Ай да собака наш кошевой! - кричал Никита, размашисто толкая
товарищей - Выкинул штуку!
- Штука! - говорил народ. - И справедливо, и законно, и весело!..
- А для чего ж я привез татарина? - спросил угрюмо седой казак.
- Чтоб казнить Алексея-поповича, - отвечал строго кошевой, - найди его
и прикажи казнить.
- Да, найди его, Дмитро, - кричали старику казаки, - и пускай его
казнят! - Вот штука!.. Ей-богу, штука!
- Смерть Алексею-поповичу и многая лета Алексею Чайковскому! - гремела
толпа, ломая подмостки и торжественно уводя Алексея и Марину к церкви
Покрова.
- Бейте для потехи поганого татарина!
Подмостки рухнули, и долго еще было видно между досками тело татарина,
одетое в красную рубаху, когда народ отошел и окружил церковь, в которой
венчали Алексея Чайковского с Мариною.
После венца сейчас же выпроводили новобрачных за ворота Сечи: там
старшины простились с Чайковским; кошевой подарил ему пару добрых коней и
порядочный мешок дукатов, советовал ехать на зимовник старого Касьяна и
там ждать вестей от полковника, обещался приехать к ним на свадьбу в
гетманщину и быть посаженым отцом.
Случалось ли вам видеть страшный сон? Не то будто вы проиграли пульку в
преферанс, или вас оклеветал ближний, или вам подали холодного супу, или
смазливенькое личико, давши вам слово танцевать, отказалось и пошло с
мягкими бархатными усиками, а вы для vis-a-vis полчаса гуляли по зале с
каким-то привидением - или будто вы в театре, где играют нестерпимую
нелепицу: перед вами на сцене русский мужик, бородач, широковещательно
перелагает на российский диалект_ de officlis. Цицерона и машет руками и
горячится, как в старину сам оный_ пресловутый вития перед романским
народишком,_ а его жена в кокошнике, в сарафане и французских башмачках,
попивая православный квасок, решает вопрос о Востоке лучше заморских газет
и парламентов . вы хотите бежать, но двери заперты, никого не пускают, а
между тем автор пьесы самодовольно глядит на вас из ложи и, улыбаясь,
будто говорит "Что, приятель, попался? Знай наших!" Согласен, это страшные
виденья, невыносимые сны - но не о таком говорю я: нет, случалось ли вам
видеть сон тяжкий, сокрушительный, убивающий ваш дух в самом существе его,
сжимающий ваше сердце, открывающий перед вами одно отчаяние и
безнадежность?.. Испытали ли вы радость при пробуждении от такого сна?..
Не правда ли, что эта радость не имеет ничего общего с другими нашими
радостями? Перед нею бледны и бесцветны, как горящие свечи перед солнцем,
лучшие минуты, украшающие вашу жизнь, и первые эполеты, и гармоническое
"люблю",_ сказанное вам когда то очень благовоспитанною барышней,
сказанное, может быть, потому, что ей очень хотелось сказать кому-нибудь
это слово, и рукопожатие вашего начальника, и приглашение на обед к
значительному лицу, и все прочие блага земли, которые в свое время сильно
заставляли трепетать ваше сердце, не правда ли?
Если вы можете представить эту восхитительную, светлую, спокойную
радость, это успокоительное сознание, что прошедшее - мечта, пустой сон,
тогда вы приблизительно поймете состояние Алексея и Марины - я не берусь
его описывать: есть минуты в жизни, есть чувства, ощущения, которые не
подлежат никакому описанию, хоть они доступны почти всякому. Кто из нас не
понимает вполне красоты и величия солнца и кто из прославленных живописцев
изобразил его, хотя многие изображали, изображают и будут изображать?